В.П. ЗИНЧЕНКО
М.К. МАМАРДАШВИЛИ

О некоторых современных тенденциях развития теории "бессознательного": установка и значимость.

В книге: Бессознательное. Сборник статей. Т. 1. Новочеркасск, 1994, с. 69-77.

 

На ранних этапах исследования высших психических функций, из которых наиболее сложной для анализа является творческое мышление, привлечение категории бессознательного было обязательным условием размышлений о природе творчества. Если исключить категорию бессознательного из рассуждений о творчестве у Ф. Гальтона, А. Пуанкаре, Г. фон Гельмгольца и других, то в них останется очень немногое. Бессознательное онтологизировалось и трактовалось как субъективное пространство ("вестибюль сознания"), в котором происходит сцепление образов, мыслей, подобно тому, как происходит сцепление атомов, движущихся в пространстве. Часто использовался термин "игра": игра образов, мыслей, для осуществления которой создаются наиболее благоприятные условия при измененных состояниях сознания, или когда она осуществляется без произвольного управления и планирования успеха. Бессознательное рассматривалось как источник, средство, даже средоточие озарений, открытий, решений, установок, мотивов и пр. При такой трактовке функций бессознательного происходило обеднение характеристик высших психических функций. Часто они получали бессодержательные характеристики: "инсайт происходит в короткие интервалы времени"; "нужна бессознательная подготовка интуитивных решений"; "интуитивные решения сопровождаются осознанным чувством полной уверенности в правильности результата". Такие характеристики ведут к противоречивым рекомендациям относительно путей активизации творчества: хорошо бы уменьшить внешние помехи (решение может прийти во сне); хорошо бы организовать подсказку (решение может прийти в самом неожиданном месте, например, перед клеткой с обезьянами или перед горящим камином). Бессознательное бралось вполне натуралистически, искались наиболее благоприятные условия, обеспечивающие созревание и культивирование бессознательного. Кажущийся успех использования категории бессознательного для описания и интерпретации творческого процесса послужил одним из оснований для дальнейшей генерализации этой категории и использования ее для описания и интерпретации практически всех явлений душевной жизни. Характерно, что несмотря на конструктивный в целом характер концепции 3. Фрейда, он также в значительной степени сохранял натуралистическую трактовку бессознательного. Это служило резонным и чаще всего несознаваемым основанием для ее критики . Более того, Фрейд так же натуралистически трактовал и сознание, например, процессы вытеснения. Суть дела заключается в том, чтобы понять вытеснение не как автоматический процесс (а именно на такое понимание толкал этот термин) а как особую психическую деятельность, пусть даже бессознательную. Ведь вытеснение - это не погружение тяжелых содержаний в некоторый более глубокий слой ("физикальный низ"), а особая зашифровка этих содержаний, т.е. особый деятельно-семиотический процесс. В результате перед сознанием и его феноменами остаются только зашифрованные "сообщения", ключ от которых может быть найден лишь в ходе психоанализа, поскольку сознание переозначивает явление так, что не узнает его действительного содержания. Если, в ходе развития теории и практики психоанализа, категории бессознательного и сознания все более и более операционализировались, "окультуривались", то в контексте исследования познавательных процессов они продолжали трактоваться натуралистически, как и сами познавательные процессы. Это способствовало тому, что категория бессознательного постепенно стала вытесняться из описаний творческого процесса. Ее место стали занимать другие психические (и не психические) функции и процессы: воображение, интуиция. По мере развития экспериментальной психологии значение категорий бессознательного в описании высших психических функций неуклонно уменьшалось. Категория бессознательного стала испытывать общую судьбу с категорией сознания. Реактология, рефлексология, бихевиоризм пытались изгнать эти категории из научной психологии вместе с категориями души и психики. Были попытки подменить психику (сознательную и бессознательную) динамикой нервных процессов .Процессы решения сменили адрес, они стали совершаться не в пространстве бессознательного, а в пространстве мозга, или в пространстве проб и ошибок. Эта волна антипсихологизма характерна для психологии бихевиоризма и кибернетических концепций мозга на сломе XIX и XX веков. Однако категория бессознательного продолжала существовать, и не только в психоанализе. Несмотря на очевидную теперь недостаточность натуралистической трактовки сознательного и бессознательного, равно как и психики вообще, категория бессознательного играла и продолжает играть положительную роль в развитии психологии. Оставаясь terra incognita , существуя в подсознании современной научной психологии, она выступала как оппозиция антипсихологизму и длительное время поставляла строительный материал для возведения здания психологической науки. Более того, наличие .категории и феноменов бессознательного служило и продолжает служить надежной защитой не только от всех форм редукционизма в психологии, но и от его облегченных форм. Категория бессознательного представляет собой непреодолимую преграду для любых форм редукции психического. Но речь идет не только о "защитных" функциях категории бессознательного.

Безусловно, психологические идеи фрейдизма и неофрейдизма оказали влияние на развитие исследований высших психических функций. Не давая общую оценку этих идей, отметим некоторые положения в интересующем нас аспекте. Они заключаются в том, что 3. Фрейд в попытках объяснить поведение и деятельность индивида как нечто целостное пришел к тезису о трехуровневом строении психики. Отсюда следовало, что деятельность и психика не могут быть представлены линейно, в одной плоскости. В соответствии с идеей сложного, уровневого строения психики в психоанализе происходит отказ от универсальной единицы исследования и предлагается строить определенную таксономию специальных единиц, адекватных каждому из уровней.

Эти идеи можно обнаружить в любом современном направлении исследований высших психических функций. Но их обнаружение представляет собой нелегкую задачу. Чтобы ее разрешить, необходимо провести своего рода курс психоанализа самой психологической науки, в ходе которого, возможно, удастся расшифровать эти вытесненные зашифрованные идеи. Результаты подобной аналитико-семиотической проработки проблемы будут существенно выше, если в ее осуществлении примут участие специалисты как в области исследования высших психических функций, так и в области бессознательного.
Во фрейдовском различении сознательного и бессознательного проявился, таким образом, важнейший архетип психологического мышления, согласно которому психика имеет уровневое строение. Хотя впервые этот архетип был отчетливо артикулирован уже Аристотелем, его именно фрейдовское понятийное наполнение сказалось на развитии всей психологической науки.

Следы дихотомии " сознательное-бессознательное " обнаруживаются в широко используемых в современной психологии оппозициях; " внешнее-внутреннее ", " непроизвольное-произвольное ", " нерефлексивное-рефлексивное ". Идея интериоризации и иерархические модели когнитивных процессов связана с фрейдовскими идеями об уровневом строении душевной жизни. Разумеется, предметное содержание и понятийное наполнение этих концептуальных схем различно. Но эти различия не абсолютны, а сходство, не ограничивается лишь формальными чертами.

Современные представления о психической деятельности, ее природе, общем уровневом строении, операционном составе со времен Фрейда стали богаче и полнее. Тем не менее отношение не только ранних, но и современных исследователей высших психических функций к проблеме бессознательного можно определить как стремление к активному ее вытеснению. О бессознательном не принято упоминать в респектабельном обществе психофизиков, психофизиологов, математически, физиологически и лингвистически ориентированных психологов. Специалисты в области когнитивной психологии также используют термин "бессознательное" лишь в историко-теоретическом контексте. Но проблема бессознательного (как и "Оно" самое) живуча и мстительна. Ее стыдливое умолчание приводит либо к антипсихологизму (а соответственно, и к многообразным формам редукционизма) либо возвращает к ранним попыткам онтологизации и натуралистической трактовки бессознательного, разумеется, при соответствующей зашифровке терминов. Последнее обнаруживается в современной когнитивной психологии, в которой строение высших психических функций описывается в терминах блоковых моделей.

Пока речь шла об анализе и работе потенциально возможных блоков, когнитивная психология не сталкивалась с серьезными трудностями. Они появились, когда возникла задача объяснения механизмов их синтеза. Дело в том, что масштаб времени их функционирования таков, что сознание не в силах справиться с задачей их координации. Но ведь не обращаться же вновь к категории бессознательного. На помощь стали приходить демоны и гомункулюсы (Д. Норман , Ф. Аттнив и др.) или на противоположном полюсе - физико-химические и генетически-кодовые структуры мозга, редукция к которым представляется желанной и отдаленной мечтой для генетической эпистемологии Ж. Пиаже и даже культурной антропологии типа леви-строссовской. Но и последняя попытка описания парадоксальным образом возвращается к допущению тех же "демонов" или "амперовских человечков", плавающих в каналах синтеза структур.

Возникает вопрос: не лучше ли тактику вытеснения проблемы или ее зашифрованных выражений заменить стратегией ее экспликации, а затем и решения? Ведь для того, чтобы полностью извлечь уроки из факта, что именно на сопротивлении бессознательного четче всего обнаруживается нередуцируемость области сознания и психики вообще, нужно преодолеть бессознательное в научном исследовании. Нам кажется, что для этого в современной психологической науке накоплен достаточный арсенал средств - если не для решения, то для корректной и сознательной постановки проблемы бессознательного в этом смысле. Естественно, хотя и неожиданно, что именно сознание (а не бессознательное) окажется здесь проблемой par exellence .

Выше уже говорилось, что при задаче объяснения механизмов синтеза, например, блоковых моделей (или даже машинно-моделируемых технологических структур мышления), мы имеем дело с категориями времени, пространства, уровней, иерархии уровней, целого и тп., размерность которых не совпадает с размерностью акта сознательной координации соответствующих процессов и блоковых моделей. Она космически превышает последнюю или по своим микроскопическим характеристикам, остается ниже порога ее различений. Например, по отзывам специалистов в области причин авиационных катастроф в сложных условиях полета человек и машина оказываются как бы вне времени, и именно это дает шанс на спасение. Мы имеем в виду время сознательно контролируемых решений и действий, но где же оно, это спасение, происходит? Или в подобных случаях мы должны допустить как минимум двойной отсчет времени реального, ситуативного физического времени и времени, протекающего в пространстве деятельности, а не объектов. Его можно было бы назвать надситуативным. При этом обе оси времени должны быть точно скоординированы, н o кем? Есть ли у этого акта координации субъект? Видимым условием здесь является как раз потеря субъектом контроля над собой (выключение собственного "Я" из ситуации и, следовательно, не только времени объектов, но и времени субъектов). Мы оказываемся здесь перед лицом свободного действия или свободного явления; как говорили древние, свободный человек не делает ошибок. Одновременно только здесь мы и находимся впервые в области совершенно особых явлений в составе космоса - собственно психологических явлений, которые суть акты, а не факты. В этом случае само понятие "факта" должно быть пересмотрено в психологической науке. Иначе допущение этих явлений было бы излишним, избыточным в общей физической организации космоса. И никому не придет в голову описывать подобные акты в терминах акта контролируемого и строящегося сознательным присутствием индивидуального субъекта и его волей. Здесь неприменимы термины - "блоки", "операции", "функциональные органы", "органы индивидуальности", "монтаж блоков" (и как предельное представление - "духовный организм") и категории - "пространство", "время", "целое", "жизнь".

Это означает простую и в то же время чудовищно трудную для усвоения вещь. Так же, как мы с большим трудом осваиваемся с идеей относительности в физике, нам трудно в силу фантазмов нашего обыденного "яйного" языка, привычек нашей психологизированной культуры освоить, вытащить на свет божий и обосновать мысль, что мы на деле оперируем различением внутри самого сознания двух родов явлений:
1) явлений, сознанием и волей контролируемых и развертываемых (и в этом смысле идеал-конструктивных);

2) явлений и связей, хотя и действующих в самом же сознании, но неявных по отношению к нему и им неконтролируемых (и в этом смысле не контролируемых субъектом и вообще бессубъектных).

Мы подчеркиваем, что речь идет о различении внутри самого сознания, а не о воздействующих на него извне объектах внешнего мира или физико-химических процессах, происходящих в мозге, который в феноменологическом смысле тоже есть объект внешнего мира для сознания. Речь идет о том, что нечто в сознании же обладает бытийным и поддающимся объективному анализу характеристикам по отноше-нию к сознанию в смысле индивидуально-психологической реальности. Степень и мера проявления или, если угодно, действия бытия в сознании обратно пропорциональна степени и мере отражения им собственного, печатью "Я" отмеченного акта деятельности и его объектов в мире. Ясно, что понятия "физического действия", "объективного" (от сознания независимого), "внешнего", "законоподобного", "пространственного" и тл. должны быть в этом свете пересмотрены и расширены.

Особенно в исследовании человеческой реальности и в выработке его понятийного аппарата следует учитывать, что человек есть не факт, подобно природным само собой пребывающим фактам, а акт. Мы настаиваем на понятии акта еще и потому, что в современной психологии, как и в современном психоанализе в качестве оппозиции категориям "деятельность", "орудие" выдвигаются категории "общение", "слово", причем имеется ввиду прослеживание в собственной жизни некоторой самосущей реальности, не отделимой средствами физического исследования (внешнего наблюдения) от наблюдения сознательной жизни и смысла. Можно было бы напомнить давний спор о том, что было в начале: Слово или Дело? Но решение этого спора можно было бы искать и в различении между орудием, с одной стороны, и словом (знаком) - с другой. Согласно М. М. Бахтину, орудие в отличие от знака имеет назначение, а не значение. Иначе говоря, речь идет о выделении в отношении "слово-реальность" категории символа как вещи, отличной от знака. И, видимо, природа знака, а вместе с ним полисемия языка связана с потенциальной полифункциональностью орудий-символов, конструирующих реальность в различных формах деятельности актов.

Возвращаясь к специальному техническому смыслу, в каком термин бессознательное" употребляется Фрейдом, можно сказать, что опыт психоанализа важен именно введением на материале частного случая возрастных "либидональных" явлений в круг научного, объективного рассмотрения психических явлений того рода, о которых мы только что говорили, а именно: квазифизических объектов и связей в сознании, образующих неявные и неконтролируемые механизмы и процессы, т.е. не являющиеся в'классическом смысле слова произвольно-сознательными.

Величие Фрейда и состояло в том, что он трактовал бессознательное как вневременное и метапсихическое, что во многом - на уровне метода и конкретной пластики анализируемых примеров - нейтрализовало его собственные натуралистические предрассудки позитивного ученого XIX века. Онтологизация бессознательного, превращение его в некий реально существующий глубокий слой психики, своего рода "ящик Пандоры" - гораздо более позднее явление, продукт вульгаризации психоанализа.

Возвращаясь к свободному действию, мы будем называть Сознанием вневременные состояния растворенности в предметной (не объективной) топологически содержательной действительности, понимая под сознанием не тот феномен, который представлен во внутренней психологической, экранированной нашим "Я", реальности. Только таким образом мы можем наблюдать и контролируемо фиксировать действительно высшие психические функции и состояния, т.е. самосущие проявления жизни, или, как говорили раньше, "Невидимого", "Высшего" - неконструируемые последовательности в некотором непрерывно прослеживаемом действии. В исторически известном человечеству опыте такие вещи наблюдаются в различных формах медитации, в психотехнически организованных переосознаваниях или изменениях сознания. Обстоятельство, указанием на которое мы завершим рассуждение, состоит в том, что все эти "эмердженции" и "актуальгенезы" свободных явлений всегда связаны с вещественно-символическими построениями, с "монтажами" вещей. Именно с этой точки зрения для развития исследований в области высших психических функций важны достижения психоанализа в исследовании частного случая жизни подобного рода вещей (в примере совершенно вещественно, соматически организованных фантазмов, значащих телесных явлений, органов желания и т д.). Это вполне сравнимо с развиваемой в современной экспериментальной психологии трактовкой движений, установок, образов, представлений как функциональных органов индивидуальности, где каждый совершаемый соответствующим органом акт является уникальным, т.е. творческим. Только в случае бессознательного, являющегося предметом психоанализа, мы имеем дело с неудачными "машинами" такого рода, оставляющими застойные следы своих неудачных сцеплений в психической жизни, следы, переозначенные эмпирическим сознанием и поэтому патогенные. И наоборот, психоаналитическое излечение состоит в протекающей внутри общения между больными и врачом - и только внутри этого общения! - работе по перестройке такого рода машин, по приведению их в движение и столкновение, столкновение, способное высвободить застывшие, переозначенные, отклонившиеся, непережитые и нереализованные потенции.

Заметим, что при описании органов индивидуации современная экспериментальная психология давно уже реально имеет дело с инверсией явлений причинности (запаздывающая, опережающая, полная), с гетерогенностью единиц анализа явлений душевной жизни и с полифоничностью и гетерархичностью (а не иерархичностью) ее организации. Мы уже не будем говорить о подобных явлениях в современной физике, которая раньше экспериментальной психологии извлекла опыт из психоанализа.

Вневременность "бессознательного" в критических для человека ситуациях подобна вневременности актов творчества, озарений, открытий, необходимыми условиями осуществления которых также оказывается растворение субъекта в "явлении свободы", т. е. в отказе от собственной эмпирической субъективности и приостановка в себе спонтанных действий культурно-знаковых "натурностей" психизма. Если мы не ошибаемся, П. Флоренский говорил о значении интенсивного душевного опыта любви для творчества. Для настоящей любви характерным является отказ от себя ради самого ее состояния, в котором только и открывается другая реальность и подлинная бесконечность сознательного переживания. В этом смысле такие органы индивидуальности, как желание, любовь и т д., являются в известном смысле противоестественными или, лучше сказать, собственно человеческими. Это тем более относится к состоянию мысли, в котором прежде всего и следует видеть проявление бытийной силы (энергии) Сознания.

Это предполагает (особенно в плане сопоставления психоанализа с проблемой творчества) иное понимание значения и смысла того, что же происходит в акте психоанализа - не в отношении к какому-то предполагаемому предмету исследования, называемому "бессознательным", а как эмпирически случающихся или не случающихся актов исследования или поиска.

Например, рассуждения о роли памяти в процессах творческого мышления может быть проведено от противного. Ведь, несомненно, что в случае М. Пруста вся работа его состояла не в том, чтобы найти какой-то забытый предмет или смысл, а в том, чтобы его создать, чтобы вспомнить или чтобы вспомнилось. Интуитивно ясно, что процессы забывания противоположны процессам восстановления содержания памяти, в том числе противоположны творчеству. Долгое время забывание трактовалось как результат спонтанного угасания, распада следов памяти. Затем появилась точка зрения, согласно которой забывание является следствием интерференции следов памяти. В настоящее время накапливаются доказательства того, что забывание происходит как под влиянием угасания, так и под влиянием интерференции. Упаковка утраченного времени по Прусту в чуждые его смыслу вещественные монтажи - явный случай интерференции. Подчеркивание роли последней вносит элемент активности в характеристику процесса забывания. Важную роль в понимании механизмов забывания играет анализ процесса вытеснения как одной из форм забывания, что предполагает не натуралистическую трактовку процесса вытеснения. Как мы уже говорили, суть дела заключается в том, чтобы понять вытеснение не как автоматический процесс, а как особую психическую деятельность семиотического переозначивания. Существенно, что зашифрованное сообщение сохраняет свое влияние на субъекта. Оно может быть восстановлено при повторении контекста, при супермотивации или в экстремальных ситуациях, к числу которых, например, относится редукция привычного мира в условиях сенсорной изоляции и т.п. Частным случаем восстановления и дешифрования вытесненных "сообщений" является психоанализ. Последний интересен тем, что он демонстрирует возможность обратного влияния вытесненных явлений на сферу сознательного.

Поэтому противоположность забывания и вытеснения творчеству не должна пониматься примитивно: "забыл и нечего сказать". В определенных ситуациях и условиях в силу различных причин могут вытесняться и вытесняются в высшей степени оригинальные и продуктивные идеи и образы. Именно это предположение лежит в основе устойчивого интереса различных школ психоанализа к анализу творческого процесса и попыток его стимуляции с помощью психоаналитических методов извлечения и дешифрования вытесненных сообщений. При этом не учитывается одно важное обстоятельство. Психоаналитический сеанс действительно помогает осознанию определенной сферы несознаваемого, помогает найти утерянный ключ к дешифрованию переозначенных явлений. Но их экспликация даже правдоподобная, протекает в форме, определяемой терапевтическими целями, оказывается "служебно-прозаической". Более того, вытесненное и эксплицированное, преподнесенное субъекту психоаналитиком, снимает с него сосредоточенность на проблемной ситуации, необходимую для творчества. Оно принимает безличную, трафаретную форму. Сказанное свидетельствует о неправомерности претензий психоанализа на раскрытие механизмов творчества и на разработку приемов его стимуляции. Поэтому психоанализ противопоказан творчеству и часто оказывается не средством его стимуляции, а способом его подавления за счет банально-прозаической интерпретации скрытых интенций и побуждений к творчеству путем навязывания субъекту часто мнимой определенности, которая якобы характеризует его состояние. Именно этим определяется необходимость веры пациента в психоанализ. В результате квалифицированно проведенного психоанализа не остается "элемента недосказанности", являющегося обязательным свойством значительных произведений искусства или научных открытий. Видимо, совершенно не случайно большие художники опасались прибегать к помощи психоаналитиков и старались сами выйти из кризисных душевных состояний. Они чувствовали, что психоанализ представляет своего рода хирургическое вмешательство в душевный организм, вмешательство, которое, с точки зрения дальнейшей творческой жизни, может оказаться слишком дорогим. Мы не говорим уже о том, что уподобление творческой деятельности автопсихоанализу или, как говорят психоаналитики, "дикому психоанализу" является чрезмерно большой натяжкой.

Тем не менее между психоанализом и творчеством имеются элементы сходства, установление которых может оказаться эвристически полезным для психологического анализа творческой деятельности. Остановимся на этом подробнее.

Во многих описаниях творческого процесса имеются свидетельства о большой роли внешней подсказки, которая дает возможность найти искомый образ или идею. Но по своей природе подсказка может быть и внутренней, связанной с прошлым опытом субъекта. Содержание этого процесса можно представить обратным тому, который наблюдается при вытеснении и забывании. Если в результате вытеснения в сознании человека остаются только зашифрованные сообщения, ключ от которых обнаруживается лишь в ходе особого рода анализа, то при использовании воспоминания в роли подсказки работа сознания направлена на установление возможной связи между ними и проблемной моделью ситуации, а также на расшифровку его смыслового содержания.

Трудности научного анализа этого феномена состоят в том, что, как и в случае вытеснения, процесс расшифровки "сообщения" далеко не всегда доступен интроспекции. Даже в случаях, когда имеется лишь различие в форме репрезентации проблемной модели ситуации и подсказки, а решение соответственно может быть принято по аналогии, акт идентификации двух способов репрезентации может вызвать серьезные трудности. Именно поэтому процесс принятия решения остается скрытым от самонаблюдения и характеризуется приведенными выше внешними формальными признаками: мгновенность озарения и т.п. На поверхности остаются результат и убежденность в его правильности (сравни с высказыванием Эвариста Галуа: "Мои результаты даны мне уже давно, только я не знаю еще, как я к ним приду").

Авторы сайта | Карта сайта | Фото галерея | Контакты | ©2005 Alexander Tatrov